Неточные совпадения
Задумчивость, ее подруга
От самых колыбельных дней,
Теченье сельского досуга
Мечтами украшала ей.
Ее изнеженные
пальцыНе знали игл; склонясь
на пяльцы,
Узором шелковым она
Не оживляла полотна.
Охоты властвовать примета,
С послушной куклою дитя
Приготовляется шутя
К приличию, закону света,
И важно повторяет ей
Уроки маменьки своей.
И страшно ей; и торопливо
Татьяна силится бежать:
Нельзя никак; нетерпеливо
Метаясь, хочет закричать:
Не может; дверь толкнул Евгений,
И взорам адских привидений
Явилась дева; ярый смех
Раздался дико; очи всех,
Копыта, хоботы кривые,
Хвосты хохлатые, клыки,
Усы, кровавы языки,
Рога и
пальцы костяные,
Всё указует
на нее,
И все кричат: мое! мое!
— Вот посмотрите, батюшка, какая рожа! — сказал Плюшкин Чичикову, указывая
пальцем на лицо Прошки.
— Вот
на этом поле, — сказал Ноздрев, указывая
пальцем на поле, — русаков такая гибель, что земли не видно; я сам своими руками поймал одного за задние ноги.
— Говоря это, Ноздрев показал
пальцем на своего товарища.
Он послал Селифана отыскивать ворота, что, без сомнения, продолжалось бы долго, если бы
на Руси не было вместо швейцаров лихих собак, которые доложили о нем так звонко, что он поднес
пальцы к ушам своим.
— Пожалуте-с, пожалуте-с! — говорил у суконной лавки, учтиво рисуясь, с открытою головою, немецкий сюртук московского шитья, с шляпой в руке
на отлете, только чуть державший двумя
пальцами бритый круглый подбородок и выраженье тонкости просвещенья в лице.
Чиновники
на это ничего не отвечали, один из них только тыкнул
пальцем в угол комнаты, где сидел за столом какой-то старик, перемечавший какие-то бумаги. Чичиков и Манилов прошли промеж столами прямо к нему. Старик занимался очень внимательно.
— Тут Костанжогло подвинулся ближе к Чичикову и, чтобы заставить его получше вникнуть в дело, взял его
на абордаж, другими словами — засунул
палец в петлю его фрака.
Все подалось: и председатель похудел, и инспектор врачебной управы похудел, и прокурор похудел, и какой-то Семен Иванович, никогда не называвшийся по фамилии, носивший
на указательном
пальце перстень, который давал рассматривать дамам, даже и тот похудел.
Стоит, то позабываясь, то обращая вновь какое-то притупленное внимание
на все, что перед ним движется и не движется, и душит с досады какую-нибудь муху, которая в это время жужжит и бьется об стекло под его
пальцем.
Чичиков выпустил из рук бумажки Собакевичу, который, приблизившись к столу и накрывши их
пальцами левой руки, другою написал
на лоскутке бумаги, что задаток двадцать пять рублей государственными ассигнациями за проданные души получил сполна. Написавши записку, он пересмотрел еще раз ассигнации.
— Ну вот уж здесь, — сказал Чичиков, — ни вот
на столько не солгал, — и показал большим
пальцем на своем мизинце самую маленькую часть.
— Вон запустил как все! — говорил Костанжогло, указывая
пальцем. — Довел мужика до какой бедности! Когда случился падеж, так уж тут нечего глядеть
на свое добро. Тут все свое продай, да снабди мужика скотиной, чтобы он не оставался и одного дни без средств производить работу. А ведь теперь и годами не поправишь: и мужик уже изленился, и загулял, и стал пьяница.
Тот было разревелся; но, однако же, Чичикову удалось словами: «Агу, агу, душенька!» — пощелкиваньем
пальцев и сердоликовой печаткой от часов переманить его
на руки к себе.
— Завтра будет славная погода! — сказал я. Штабс-капитан не отвечал ни слова и указал мне
пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас.
Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только
на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных
пальцев.
— А где она тебе малины возьмет? — спросила Настасья, держа
на растопыренных пяти
пальцах блюдечко и процеживая в себя чай «через сахар».
Это был очень молодой человек, лет двадцати двух, с смуглою и подвижною физиономией, казавшеюся старее своих лет, одетый по моде и фатом, с пробором
на затылке, расчесанный и распомаженный, со множеством перстней и колец
на белых, отчищенных щетками
пальцах и золотыми цепями
на жилете.
И целый год я обязанность свою исполнял благочестиво и свято и не касался сего (он ткнул
пальцем на полуштоф), ибо чувство имею.
Она уставилась было взглядом
на золотой лорнет Петра Петровича, который он придерживал в левой руке, а вместе с тем и
на большой, массивный, чрезвычайно красивый перстень с желтым камнем, который был
на среднем
пальце этой руки, — но вдруг и от него отвела глаза и, не зная уж куда деваться, кончила тем, что уставилась опять прямо в глаза Петру Петровичу.
— Сюрпризик-с, вот тут, за дверью у меня сидит, хе-хе-хе! (Он указал
пальцем на запертую дверь в перегородке, которая вела в казенную квартиру его.) — Я и
на замок припер, чтобы не убежал.
— Ступайте туда, к письмоводителю, — сказал писец и ткнул вперед
пальцем, показывая
на самую последнюю комнату.
Почти то же самое случилось теперь и с Соней; так же бессильно, с тем же испугом, смотрела она
на него несколько времени и вдруг, выставив вперед левую руку, слегка, чуть-чуть, уперлась ему
пальцами в грудь и медленно стала подниматься с кровати, все более и более от него отстраняясь, и все неподвижнее становился ее взгляд
на него.
Мне досадно, что все эти глупые, зверские хари обступят меня сейчас, будут пялить прямо
на меня свои буркалы, задавать мне свои глупые вопросы,
на которые надобно отвечать, — будут указывать
пальцами…
(Он ткнул
пальцем в угол, где
на маленьком столике,
на жестяном блюдце, стояли остатки ужасного бифштекса с картофелем.)
Раскольников опустил правый локоть
на стол, подпер
пальцами правой руки снизу свой подбородок и пристально уставился
на Свидригайлова.
Зосимов был высокий и жирный человек, с одутловатым и бесцветно-бледным, гладковыбритым лицом, с белобрысыми прямыми волосами, в очках и с большим золотым перстнем
на припухшем от жиру
пальце.
Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке [Сибирка — верхняя одежда в виде короткого сарафана в талию со сборками и стоячим воротником.] и с седою бородой, очень захмелевший, задремавший
на лавке, и изредка, вдруг, как бы спросонья, начинавший прищелкивать
пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то ерунду, силясь припомнить стихи, вроде...
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так и выхватила оба кармана, один за другим наружу. Но из второго, правого, кармана вдруг выскочила бумажка и, описав в воздухе параболу, упала к ногам Лужина. Это все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя
пальцами с пола, поднял всем
на вид и развернул. Это был сторублевый кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою руку, показывая всем билет.
Они оба замолчали, и молчание длилось даже до странности долго, минут с десять. Раскольников облокотился
на стол и молча ерошил
пальцами свои волосы. Порфирий Петрович сидел смирно и ждал. Вдруг Раскольников презрительно посмотрел
на Порфирия.
Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но бо́льшая часть была таких, которые
на весь мир и
на все, что ни случается в свете, смотрят, ковыряя
пальцем в своем носу.
В ответ
на это привидение приставило
палец к губам и, казалось, молило о молчании.
Мартышка, в Зеркале увидя образ свой,
Тихохонько Медведя толк ногой:
«Смотри-ка», говорит: «кум милый мой!
Что́ это там за рожа?
Какие у неё ужимки и прыжки!
Я удавилась бы с тоски,
Когда бы
на неё хоть чуть была похожа.
А, ведь, признайся, есть
Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть:
Я даже их могу по
пальцам перечесть». —
«Чем кумушек считать трудиться,
Не лучше ль
на себя, кума, оборотиться?»
Ей Мишка отвечал.
Но Мишенькин совет лишь попусту пропал.
— Брось сковороду, пошла к барину! — сказал он Анисье, указав ей большим
пальцем на дверь. Анисья передала сковороду Акулине, выдернула из-за пояса подол, ударила ладонями по бедрам и, утерев указательным
пальцем нос, пошла к барину. Она в пять минут успокоила Илью Ильича, сказав ему, что никто о свадьбе ничего не говорил: вот побожиться не грех и даже образ со стены снять, и что она в первый раз об этом слышит; говорили, напротив, совсем другое, что барон, слышь, сватался за барышню…
Она вспрянула от сна, поправила платок
на голове, подобрала под него
пальцем клочки седых волос и, притворяясь, что будто не спала совсем, подозрительно поглядывает
на Илюшу, потом
на барские окна и начинает дрожащими
пальцами тыкать одну в другую спицы чулка, лежавшего у нее
на коленях.
Обломов оглянулся и погрозил ему
пальцем. Захар мигал испуганными глазами и
на цыпочках уходил было к двери.
Одет он был в покойный фрак, отворявшийся широко и удобно, как ворота, почти от одного прикосновения. Белье
на нем так и блистало белизною, как будто под стать лысине.
На указательном
пальце правой руки надет был большой массивный перстень с каким-то темным камнем.
— Вот-с, в контракте сказано, — говорил Иван Матвеевич, показывая средним
пальцем две строки и спрятав
палец в рукав, — извольте прочесть: «Буде же я, Обломов, пожелаю прежде времени съехать с квартиры, то обязан передать ее другому лицу
на тех же условиях или, в противном случае, удовлетворить ее, Пшеницыну, сполна платою за весь год, по первое июня будущего года», прочитал Обломов.
Он не шевелил
пальцем, не дышал. А голова ее лежит у него
на плече, дыхание обдает ему щеку жаром… Он тоже вздрагивал, но не смел коснуться губами ее щеки.
Гордость его страдала, и он мрачно обращался с женой. Когда же, однако, случалось, что Илья Ильич спрашивал какую-нибудь вещь, а вещи не оказывалось или она оказывалась разбитою, и вообще, когда случался беспорядок в доме и над головой Захара собиралась гроза, сопровождаемая «жалкими словами», Захар мигал Анисье, кивал головой
на кабинет барина и, указывая туда большим
пальцем, повелительным шепотом говорил: «Поди ты к барину: что ему там нужно?»
И Анисья, в свою очередь, поглядев однажды только, как Агафья Матвеевна царствует в кухне, как соколиными очами, без бровей, видит каждое неловкое движение неповоротливой Акулины; как гремит приказаниями вынуть, поставить, подогреть, посолить, как
на рынке одним взглядом и много-много прикосновением
пальца безошибочно решает, сколько курице месяцев от роду, давно ли уснула рыба, когда сорвана с гряд петрушка или салат, — она с удивлением и почтительною боязнью возвела
на нее глаза и решила, что она, Анисья, миновала свое назначение, что поприще ее — не кухня Обломова, где торопливость ее, вечно бьющаяся, нервическая лихорадочность движений устремлена только
на то, чтоб подхватить
на лету уроненную Захаром тарелку или стакан, и где опытность ее и тонкость соображений подавляются мрачною завистью и грубым высокомерием мужа.
Еще более призадумался Обломов, когда замелькали у него в глазах пакеты с надписью нужное и весьма нужное, когда его заставляли делать разные справки, выписки, рыться в делах, писать тетради в два
пальца толщиной, которые, точно
на смех, называли записками; притом всё требовали скоро, все куда-то торопились, ни
на чем не останавливались: не успеют спустить с рук одно дело, как уж опять с яростью хватаются за другое, как будто в нем вся сила и есть, и, кончив, забудут его и кидаются
на третье — и конца этому никогда нет!
Это было истинным громовым ударом для Ивана Матвеевича. Он вынул документ и показал трепещущим средним
пальцем правой руки ногтем вниз,
на подпись Обломова и
на засвидетельствование маклера.
Ольга в строгом смысле не была красавица, то есть не было ни белизны в ней, ни яркого колорита щек и губ, и глаза не горели лучами внутреннего огня; ни кораллов
на губах, ни жемчугу во рту не было, ни миньятюрных рук, как у пятилетнего ребенка, с
пальцами в виде винограда.
— Вот-с, в контракте сказано, что
на ваш счет, — сказал Иван Матвеевич, издали показывая
пальцем в бумаге, где это сказано. — Тысячу триста пятьдесят четыре рубля двадцать восемь копеек ассигнациями всего-с! — кротко заключил он, спрятав обе руки с контрактом назади.
Иван Матвеевич взял письмо и привычными глазами бегал по строкам, а письмо слегка дрожало в его
пальцах. Прочитав, он положил письмо
на стол, а руки спрятал за спину.
Рук своих он как будто стыдился, и когда говорил, то старался прятать или обе за спину, или одну за пазуху, а другую за спину. Подавая начальнику бумагу и объясняясь, он одну руку держал
на спине, а средним
пальцем другой руки, ногтем вниз, осторожно показывал какую-нибудь строку или слово и, показав, тотчас прятал руку назад, может быть, оттого, что
пальцы были толстоваты, красноваты и немного тряслись, и ему не без причины казалось не совсем приличным выставлять их часто напоказ.
Дело в том, что Тарантьев мастер был только говорить;
на словах он решал все ясно и легко, особенно что касалось других; но как только нужно было двинуть
пальцем, тронуться с места — словом, применить им же созданную теорию к делу и дать ему практический ход, оказать распорядительность, быстроту, — он был совсем другой человек: тут его не хватало — ему вдруг и тяжело делалось, и нездоровилось, то неловко, то другое дело случится, за которое он тоже не примется, а если и примется, так не дай Бог что выйдет.
Она, не глядя
на него, подала ему концы
пальцев и, едва он коснулся их, тотчас же отдернула руку назад.